— Что вы думаете о манифесте 17 октября, Владимир Ильич? — спросил Красин.

— Я думаю, что это наш первый крупный успех, друзья,

— ответил Ульянов. — Это и объективное достижение, и прецедент. Манифест в целом отражает сегодняшнее положение в стране. Силы царизма и революции уравновесились. Царизм уже не в силах подавить революцию. Революция еще не в силах раздавить царизма. Повторяю, друзья, — нам предстоит большая работа, но сегодня дайте мне расслабиться. Будем солдатами революции, а не фанатиками. Поэтому, давайте выпьем!

Все выпили, и «западник» Рабинович тут же сказал:

— Вот это спирт! Не то, что наша бурда. Все же как бы вы, большевики, не умничали, а до Европы и вам далеко. Да и манифестик этот — ничто по сравнению с западной свободой мысли.

— Между прочим, — язвительно заметил Ульянов, — на Западе этот спирт разбавляют соком, лимонадом или минеральной водой.

Слегка покраснев, Рабинович тут же придвинул к себе графинчик с морсом.

— А что касается свободы мысли, — продолжал Ульянов,

— то здесь я могу вас просветить, как человек, довольно долго проживший на Западе. Там если вы имеете свое особое мнение по каким-либо политическим вопросам, то наиболее безопасно — засунуть это мнение себе в задницу.

— Не может быть! — воскликнул Рабинович.

— Г-н Ульянов совершенно прав, — сказал Бени. — Такого болтуна, как вы, у нас бы уже давно арестовали.

— Да! — не совсем последовательно обрадовался Рабинович. — На Западе полиция знает свое дело круто!

— Пиздят там тоже круто! — сказал Ульянов.

— Не может быть! — снова воскликнул Рабинович.

Ульянов и Бени переглянулись как люди, которым есть что вспомнить на эту тему. Александра Коллонтай понимающе улыбнулась.